Читаем без скачивания Дети новолуния [роман] - Дмитрий Поляков (Катин)

Его не убили и не спровадили в Гоби, а взяли в обоз, который хвостом таскался за кааном по городам и весям пылающего Хорезма. Обоз был переполнен целой оравой одичавших служителей всякого рода культов, собранных отовсюду в грязную толпу, со стороны напоминавшую труппу бродячих факиров. Будучи человеком суеверным и по природе своей осторожным, каан предпочитал на всякий случай не убивать служителей любой религии, даже покровительствовал им, впрочем не утруждая себя близким знакомством с содержанием той или иной веры. Он огласил закон, запрещающий причинять им вред без нужды. Сам же требовал от них по большей части предсказаний.

Как правило, день начинался с выклянчивания еды у жадных монголов, а завершался богословскими спорами до хрипоты и поножовщины. Шииты в высоких чалмах ссорились с краснобородыми суннитами, христиане-несторианцы не находили общего языка с огнепоклонниками пророка Зороастра, буддийские ламы в жёлтых и оранжевых одеяниях оборонялись от плутоватых шаманов всех родов и сословий, и лишь брахманы практически не подавали признаков жизни, по целым дням сидя в замысловатых позах на земле, да так порой и отходили в мир иной. Тут же болтались маги, астрологи и всевозможные чародеи. Вся эта странная компания со временем неуклонно разрасталась, сливалась в нечто крикливое, вечно голодное, оборванное, притворно значительное, путающее мозги всякому, кто хотел приобщиться к вере, что вызывало раздражённое недоумение у монгольских воинов, которые с удовольствием перебили бы назойливых дармоедов, будь на то воля каана. Им непонятно было, почему эта галдящая гурьба мешается под ногами, а сами они ни во что такое не верили, верить не умели и жили одним днём.

По правде говоря, каждый выкручивался, как мог. При тех зверствах, которые каждодневно творились вокруг, одному Богу было по силам не дать лопнуть волоску, на котором трепыхалась жизнь любого, позволявшего себе роскошь дышать воздухом плодородных долин от Инда до Гиндукуша. Один самаркандский мулла так наловчился манипулировать амулетами с сурами, что всякому желающему всегда выпадало именно то обещание, на какое тот рассчитывал. Приходилось, конечно, повозиться в истолковании фраз и тем из Корана, но он не голодал. Лучше всех жили фокусники, их чудеса были самыми надёжными.

Каан появлялся у них изредка, и тогда все падали ниц, а кто по каким-то причинам не падал, того убивали. Отрывисто, преодолевая равнодушие, каан говорил, какого предсказания ожидает от них к пришествию новой луны. Ему было всё равно, от кого и каким образом он его получит. Шаманам, кем бы они ни были и кому бы ни кланялись, полагалось управляться с духами — иначе зачем они? Потом он разворачивал коня и удалялся. А в стойбище духовных лиц начинался переполох. Все понимали, что к назначенному сроку могут призвать любого и, значит, надлежит быть хорошо подготовленным, а риск нарваться на вспышку гнева всегда уравновешивался шансом и впрямь угадать высокие ожидания. Вообще-то итог гаданий, как правило, не очень-то различался, что у мулл, что у сарацин. Тем более что каан не очень-то вникал в путаный смысл иных обрядов и одинаково невозмутимо наблюдал за тем, как лама-гурумчин загоняет чертей внутрь круглого куреня с фигурками людей и животных, слепленных из теста, или как несториане играют тростниковыми палочками с именами противников, читая Псалтирь. Впрочем, кое-что ему нравилось. Когда одетый в пёстрые лохмотья киданьский шаман доводил себя до исступления и принимался тыкать ножом себе в живот и глаза, каан и в самом деле проникался доверием к тому, что от него слышал. Или когда в соломенное чучело заманивали злых духов, а после увозили его куда подальше или тут же сжигали. Хотя — это уж под настроение, тут надо было попотеть, чтобы выдавить из вождя и его орхонов благосклонную ухмылку и цоканье. А там уж как повезёт: либо вспоротое брюхо, либо гроздь бараньих потрохов и милостивое голенище. На что ещё было рассчитывать?

Лишённые общего языка, они не всегда понимали друг друга, но при этом ненавидели друг друга с непримиримой свирепостью, сопоставимой по силе с тем восторженным трепетом, который охватывал их при появлении каана.

— Как нам повезло, что монгольский князь оказался таким великодушным! — радовался старый киргизский мулла, давя под мышками вшей. — Я думаю, он понимает, что истинная вера за пророком. А все эти шуты гороховые — это так, для развлечения. Только посмотрите, что они вытворяют! Ужимки, прыжки. Тьфу! Они напоминают трюкачей на базарной площади в торговый день.

— Да, — рьяно вторил ему подобранный на дороге и для чего-то оставленный в обозе дервиш с гноящимися струпьями по всему телу, — я видел поля, заваленные трупами людей, но слуги Аллаха по-прежнему живы.

— Вот только зачем оставляет он этот грязный сброд из неверных? Не понимаю. Им всем место в аду!

Стычка могла вспыхнуть из-за одного только косого взгляда, и тогда в ход шло всё, что попадалось под руку. Монголы не препятствовали дракам, только следили, чтобы в руках не появилось оружия, а так, если кого-то прибили камнем или порезали остро заточенным краем буддийской тарелочки, зрелище могло быть даже азартным. Вера всегда стремится к абсолюту, она единственна и конечна, посаженные в один горшок деревья не смогут расти одинаково, они либо погибнут, либо выживет только одно, отбирая жизнь у остальных. Либо горшки должны быть разные, либо погрызаны глотки экзархам. Примерно так думали самые умные, вцепляясь в бороды своим непримиримым оппонентам.

Ал-Мысри давно бы погиб, ибо не гадал на сурах, не дрался за еду и питался объедками, если бы как-то раз его не привели в небольшой шатёр, стоявший в ближнем круге от белой юрты каана. Провожая его, опечаленный мальчик лама несколько раз прокрутил рукой молитвенное колесо хурде, в которое заключены номинальные тексты, и был приятно удивлён, когда тем же вечером имам вернулся назад целый и невредимый. На радостях лама предложил ему бедро дикой утки, случайно подбитой им накануне, но тот отказался, сказавшись сытым. Этот лама был откуплен имамом у пьяных монголов, взявших его на аркан, за нательный амулет-хамса «рука Фатимы» из чистого золота, и с тех пор лама не отходил от него, стараясь услужить чем только мог. Амулет защищал от сглаза, и, значит, теперь ал-Мысри мог считать себя уязвимым, хотя, по правде говоря, он больше не верил амулетам.

Когда его в первый раз поволокли к хоть и скромному на вид, но всё же, наверное, сановному шатру, ал-Мысри и сам решил, что настал последний его день на белом свете. Стражники провели имама через порог, поклонились и быстро вышли. Внутри на небольшом стульчике сидел худой, высокий человек, одетый в простую шёлковую рубашку. Больше никого в шатре не было. Оставшись наедине, они некоторое время молча рассматривали друг друга. Имам не помнил этого человека. Он был вблизи каана, когда потерявший чувство реальности Кучулук-хан пытался втянуть страшного кочевника в свою безумную интригу, и звали его Елюй Чу-цай — странный кидань, которому монгольский владыка доверял больше, чем родным сыновьям, не очень-то ладившим друг с другом. В нём была какая-то мёртвая неподвижность, он сидел будто нарисованный. Жили только глаза, острые, въедливые. В остальном лицо представляло собой маску без отчетливо выраженных человеческих эмоций. Возможно, это оттого, что он повидал слишком много для одной жизни.

— Садись, — сказал наконец кидань высоким, каким-то неживым голосом.

Ал-Мысри поклонился и, поскольку никакого другого места, кроме как перед шахматным столиком, не наблюдалось, покорно присел возле него.

— Слышишь, как поют птицы? — спросил вдруг кидань. — Только здесь они так звонко поют. Так беспечно, так бессмысленно беспечно.

— Да, — неуверенно согласился имам. — У нас, знаешь ли, никто не замечает птичьего писка.

— Это потому, что вы на земле. Вам некогда: деньги, чины. У вас не остаётся времени, чтобы понять собственное богатство. — Он сцепил пальцы и хрустнул суставами. — В моих краях тоже много птиц. Но не таких голосистых. К тому же и птицеловы, им хорошо платят. А ведь есть страны, где птиц нету вовсе.

Ал-Мысри благоразумно промолчал. А кидань продолжил тем же бесцветным тоном:

— Да, давно я не слышал пения соловьев. Одно воронье карканье. Кар! Кар!

Неожиданно для себя имам осмелел. Постоянная угроза и неизвестность, вырвут ему кишки или перережут горло, пробудили в нём приступ отчаянного раздражения, и он сказал:

— Что же тут странного? Вороны всегда там, где мертвечина.

— О, да ты дерзок, имам. Это хорошо. — Елюй Чу-цай степенно поднялся и подсел к шахматному столику. — А как же смирение? Покорность судьбе? Аллах?

— Аллах не зовёт к смирению. Он хочет мира.

— Мир невозможен.

— Вот как? В таком случае это будет пустой мир. Без нас. И без вас. Но он всё равно будет, хочет того ваш каган или нет. Вы желаете насолить Аллаху? Или вам просто нравится убивать людей?